© web-газета «Петербургские выборы», 1999

Голова профессора Юрьева и ноги Мариинского дворца
Каюсь в некотором научно-практическом хулиганстве! — заявил, закрывая 30 июня международную конференцию политических психологов, ее председатель профессор Александр Юрьев, широко своим резко негативным отношениям к «грязным» избирательным технологиям.

   «Хулиганством», которое позволил себе уважаемый профессор, стало появление в здании Законодательного собрания Петербурга 28 июня, в первый день конференции с интригующим названием «Парламент как субъект и объект изменений», «десанта» из 70 ученых с мировой известностью в сопровождении большой группы молодых ученых, политологов и студентов. Их пришествие вызвало легкий шок в зале заседаний.
   Часть из них ушла из зала, но внимательно слушала и записывала транслируемые по видео выступления в своих кабинетах. Работало примерно 30 видеомагнитофонов. А на другой день, 29 июня, по Мариинскому дворцу уже гуляли распечатанные стенограммы с выступлениями пришельцев.
Если бы в Законодательном собрании заранее знали, что за идеи будет внушать депутатам ученый народ из 14 стран — необходимость принципиальных изменений как в городском собрании, так и в Госдуме, прямая ответственность депутатов за гражданское согласие,— «то нас,— как выразился председатель конференции Александр Юрьев,— не пустили бы на порог».
   Профессор Юрьев обещает опубликовать все поданные в письменном виде статьи участников конференции — 65 основных научных докладов. Только тогда идеи, посеявшие смуту в стенах Мариинского дворца, сделаются доступными общественности.
   Мы, со своей стороны, не дожидаясь окончания издательского цикла, публикуем библиографический список, называя большинство из докладов, и приводим целиком выступление университетского историка Николая Семенова «Государственная Дума и верховная власть в России начала и конца ХХ века. Сравнительный анализ».

Полный список докладов на международной конференции «Парламент как субъект и объект изменений. Психология парламентаризма»
находится в разделе «Научная библиотека».

Николай Семенов
Государственная Дума и верховная власть в России начала и конца XX века.
Урок для старых и новых политиков

   За более чем 1000-летнюю историю России лишь две достаточно непродолжительные эпохи могут быть, с известной натяжкой, названы парламентскими. Одна из них — в начале ХХ века, после знаменитого Манифеста 17 октября 1905 года. Вторая — происходит на наших глазах в течение последнего десятилетия со дня мартовских альтернативных выборов 1989 года на съезд народных депутатов. Этими двумя десятилетиями и исчерпывается парламентский опыт России.
   Если одни словом определить главную общую характерную черту российского парламентаризма, то этим словом, вероятно будет «слабость». Истоки этой слабости — в самом происхождении представительных учреждений России. В обоих случаях созданных верховной властью страны в качестве зависимого и ведомого партнера. Используя терминологию начала века, можно сказать, что верховная власть «даровала» парламентаризм российскому обществу, хотя дар этот был во многом вынужденным. В этом его принципиальное отличие, например, от системы Советов, зародившейся в огне русских революций как альтернативы правящему строю. В этом ее отличие и от многих западных парламентов.
   Андрей Нуйкин, известный политолог начала 90-х годов, сравнивая демократический потенциал России и посткоммунистической Восточной Европы, отмечал исходное отличие путей демократов во власть: «их диссиденты, Валенса и Гавел, вырвали власть у прежней номенклатуры ценой упорной борьбы, десятилетий противостояния системе. Наши демократы получили свободу печати, открытые границы и свободные выборы как подарок Горбачева. Это создает для них определенные сложности». Иными словами, сам характер возникновения нашего парламента и в 1905-м, и в 1989 году определял его изначальную вторичность по сравнению с учредившей его верховной властью.
   Дальнейшие судьбы российского парламентаризма обнаруживают черты расхождения. Создавая в 1905–1906 годах Государственную Думу, самодержавная монархия стремилась к появлению зависимого, ведомого, но в то же время вполне дееспособного партнера по ставшей очевидной необходимостью модернизации страны. Отсюда стремление Николая II, П.А.Столыпина и большинства тогдашних государственных деятелей к созданию «работоспособной Думы». После того, как первый и второй состав (созыв) из-за преобладания в них оппозиционных сил оказались не отвечающими этому требованию, то есть не желающими сотрудничать с монархом и правительством, они были распущены. Введением 3 июня 1907 года избирательного закона обеспечен нужный режиму состав III Госдумы.
   Проблема «работоспособной», то есть управляемой думы была решена с помощью механизма «двойного большинства». Правооктябристы выполняли роль стабилизатора, не позволявшего парламенту выйти из-под контроля власти. Октябристско-кадетская часть играла роль рычага, с помощью которого проводилась столыпинская программа модернизации. Ключевыми звеньями этой системы выступали правительственная партия националистов и Союз 17 октября. С точки зрения правящих верхов, однородная, например, однородная правая Дума, была гораздо менее желательной в силу ее значительно меньшей контролируемости, а следовательно, и «работоспособности». Поэтому на случай любых парламентских осложнений верховная влсть сохранила за собой возможность прямого законотворчества.
   В иной исторической ситуации 1988–1989 годов целью Михаила Горбачева и его ближайшего окружения также было создание управляемого, но дееспособного парламента. Столкнувшись с тем. Что процессы «революционной перестройки» стали явно выходить из-под контроля ЦК КПСС, причем носителем скрытой, но упорной оппозиции во все большей степени выступал сам партийный аппарат, тогдашние руководители страны решили создать дополнительный и достаточно мощный рычаг воздействия на события в лице параллельной ему, но управляемой иными методами системы законодательной власти. Отсюда выдвижение концепции о том, что «экономические реформы в наших условиях нельзя осуществить без политических перемен» и о необходимости «реального полновластия Советов».
   На практике, как известно, это вылилось в попытку преобразования прежней системы Советов в громоздкий механизм корпоративного двухуровнего парламента, более всего схожего с тогдашней индонезийской моделью. Такой парламент, с одной стороны, относительно независим от правящей партии и государственного аппарата, с другой. Достаточно контролируем верховной властью страны в силу ряда структурных особенностей. В конечном итоге, эта попытка создания управляемого парламентаризма потерпела крушение в 1991 году вместе со всей политической линией Михаила Горбачева.
   После трагических событий в октябре 199 года у «Белого дома» в Москве верховная власть России, олицетворяемая уже президентским режимом Бориса Ельцина, предприняла новую попытку создания зависимого парламентаризма. Принятая на референдуме 12 декабря 1993 года новая Конституция России учредила в стране достаточно ограниченную в правах Государственную Думу, находящуюся в тени авторитарной власти президента. Многие исследователи сразу же заметили поразительную схожесть новой модели государственного устройства с политическим механизмом третьеиюньской монархии. Однако существует и важное внутренне отличие.
   Николай II и его окружение хотели ведомой правительством, но при этом дееспособной и действующей Думы. Им был нужен ограниченный в правах младший, но реальный партнер в деятельности по модернизации России. Борису Ельцину и правящей элите постсоветской России наиболее желателен был бы не столько даже зависимый, сколько внутренне недееспособный парламент — парламент, который мог бы стать партнером власти в ее бездействии. Почему?
   Причина в том, что к этому времени политические силы, победившие в России в 1990–1991 годах, успели почти полностью растерять свой идейный и политический потенциал. Ставка на быстрое обновление страны с помощью радикальных экономических реформ, провозглашенных Егором Гайдаром и его единомышленниками, оказалась несостоятельной уже к концу 1992 года. С приходом к власти правительства Виктора Черномырдина продолжались разговоры о реформах. Но на смену попыткам их серьезного осуществления пришла политика бюрократического дрейфа. Идеи свободы, правового общества, современной демократии, владевшие десятками миллионов россиян в конце 80-х — 90-х годов, надежды на скорое вхождение в мировое сообщество во многом утратили прежнюю вдохновляющую силу. «Ельцин погубил политическую армию российской демократии под стенами Белого дома», с это высказывание тех дней характеризует прошедшую в стране к исходу 1993 года смену умонастроений.
   У закрепившейся у власти правящей группы в результате кризиса сентября–октября 1993 года не оказалось ни достаточно привлекательной идеологии, ни эффективной программы действий, которую можно было бы предложить уставшей и разочарованной стране. В этих условиях она была заинтересована в создании не столько послушного, сколько бессильного парламента, в свою очередь не способного противопоставить власти какую-то реальную идеологическую или политическую альтернативу. Не управляемый, ведомый в нужном направлении партнер, как Государственная Дума третьеиюньской монархии, а внешне оппонирующий, но по существу недееспособный и непривлекательный противник — таковым было предназначение парламента в новой политической модели.
   Выдвижение КПРФ в результате декабрьских выборов 1993 года на роль главной оппозиционной силы объективно способствовало реализации этого стремления. Непримиримая в речах и декларациях, но более чем умеренная в своих практических действиях, идеологически и психологически ориентированная на прочно дискредитированное прошлое и, самое главное, не способная противопоставить бездеятельности все более замыкающейся в себе президентской «власти ради власти» собственную готовность к ответственности за активные шаги по выводу страны из кризиса,— такая партия оказалась самым удобным стабилизирующим противовесом в политической системе России 90-х годов.
   Можно сделать вывод. Что на сегодняшний день в стране имеет место видимость непримиримого противостояния двух зависших в бездействии полюсов системы «власть — парламент», в то время как в начале века верховная власть вела за собой Государственную Думу вплоть до катастрофических поражений 1915 года в первой мировой войне. Причины этого, на мой взгляд. Кроются не столько в очевидном конституционном неравноправии ветвей власти, сколько в отсутствии у политических сил нынешней Думы реальной альтернативы политике президента и правительства.
   С появлением в российском обществе альтернативной и — что особенно важно — конструктивной идеологии, которую можно было бы назвать «идеологией преодоления кризиса», следует ожидать масштабной перестройки политического ландшафта страны. Перегруппировки нынешнего расклада думских партий и быстрого перехвата ими политической инициативы. В этих условиях реальное соотношение сил в системе «верховная власть — парламент» может радикально измениться и без каких-либо перемен в конституционном устройстве республики.
© web-газета «Петербургские выборы», 1999